Вы в разделе: Камило Сьенфуэгос

Эрнесто Че Гевара ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ О КАМИЛО СЬЕНФУЭГОСЕ

Воспоминание — это способ вызвать из прошлого и заново пережить то, что ушло или умерло. Но помнить Камило — значит придавать вечный смысл тому, что ушло или умерло, ибо Камило навечно остался в Кубинской революции, бессмертной по самой своей природе.

Сейчас я хочу лишь попытаться воссоздать перед нашими товарищами по Повстанческой армии живой образ этого непобедимого партизана. Я могу это сделать, иотому что был рядом с Камило Сьенфуэгосом с того самого печального момента, когда под Алегрия-де-Пио мы выдержали свой первый бой, закончившийся тяжелым поражением, а также и потому, что Камило был для меня даже больше, чем товарищ по борьбе, деливший со мной все победы и радости, — Камило был для меня настоящим братом.

В Мексике я не был с ним знаком: он приехал из Соединенных Штатов и присоединился к нам в последний момент; к тому же он приехал без всякой предварительной рекомендации, и мы не очень-то доверяли ему, как не доверяли вообще никому чужому в тот грозный час. Он плыл на «Гранме» просто как один из тех восьмидесяти двух, что пересекали море, отдавая себя во власть стихий, чтобы открыть новую полосу событий нэ Американском континенте.

Свое первое представление о Камило я получил, когда о нем самом еще не знал ничего, по одному лишь его восклицанию, которое тем не менее многое могло бы сказать о всех нас.

Это было, когда нас разгромили под Алегрия-де-Пио; я лежал раненый на лужайке; рядом со мной один из наших товарищей, исходя кровью, расстреливал свои последние патроны, чтобы умереть, сражаясь. Послышался чей-то слабый крик: «Мы погибли, надо сдаваться!» И в ответ ему откуда-то пророкотал мощный бас. Я не узнал голоса Камило, но он прозвучал у меня в ушах, как голос самого народа, за который мы сражались: «У нас не сдаются, черт побери!»

Тот страшный час миновал, мы уцелели — сам я обязан жизнью товарищу Альмейде — и некоторое время впятером бродили по обрывистым утесам вблизи мыса Крус.

Однажды лунной ночью мы наткнулись на еще троих наших товарищей (среди них был Камило), которые мирно спали, меньше всего думая о батистовских солдатах, рыскавших поблизости. Мы застигли их врасплох и поначалу приняли за врагов. К счастью, все обошлось, но этот случаи послужил поводом для той шутки, которой мы перебрасывались впоследствии: я, мол, подкараулил и застиг Камило врасплох, чтобы взять реванш за другое столкновение, когда мне пришлось выкинуть белый флаг, чтобы он и его товарищи не пристрелили нас, приняв за батистовцев.

Мы продолжали путь восьмеро и, Камило очень страдал от недостатка пищи и всегда был голоден. У нас с ним бывали резкие перепалки на этот счет, потому что его так и нодмы-вало зайти к кому-нибудь из крестьян и выпросить чего-нибудь поесть. Уступив требованиям тех, кого мы прозвали «обжорной командой», мы дважды с трудом уходили от солдат правительственной армии, на счету которой было к тому времени уже несколько десятков наших убитых товарищей. На девятый день «обжоры» все же настояли на своем: мы зашли на какой-то хутор, наелись — и слегли все, причем среди тех, кому пришлось хуже всего, был, разумеется, и Камило, накануне набросившийся на еду, как лев, и съевший один целого козленка.

В те времена я был больше врачом, чем солдатом. В качестве лечения я установил для Камило строгий режим питания; я решил также, что он должен остаться на хуторе, где его оберегали бы и заботились бы о нем. Все кончилось благополучно, и скоро мы снова были вместе.

Дни проходили за днями, собираясь в недели и месяцы, мы шли и шли, теряя в боях наших дорогих товарищей... Боевые качества Камило завоевывали ему все больший авторитет, и вот он уже лейтенант, командующий авангардом нашей единственной тогда колонны, нашего любимого детища. Позднее она стала Первой колонной имени Хосе Марти и командовал ею лично Фидель.

Все наши вооруженные силы выросли из этой колонны, где Альмейда и Рауль были капитанами, Камило — лейтенантом, командиром авангарда, Эфихенио Амехейрас — командиром арьергарда, Рамиро Вальдес — лейтенантом, командиром одного из взводов у Рауля, Каликсто — рядовым в другом его взводе, а я — военным врачом в звании лейтенанта.

Позже, после Уверо, меня произвели в капитаны, а еще через некоторое время я стал майором и командиром колонны, которая начала действовать самостоятельно под названием Четвертой — название, единственное назначение которого заключалось в том, чтобы ввести в заблуждение противника, так как в действительности она была всего лишь второй.

И вот однажды Камило — уже капитан — перешел в колонну, которой я командовал. Здесь началась новая героическая полоса его жизни, отмеченная неутомимой деятельностью и тем его особым боевым пылом, благодаря которому он мгновенно мог мобилизовать все свои силы и способности, не давая батистовским солдатам опомниться.

Как-то раз он убил в бою солдата вражеского авангарда и успел подхватить винтовку, которую тот держал в руках, не дав ей коснуться земли, — так быстро все произошло...
Камило уже тогда был тем самым Камило, которого мы запомнили, —
стратегом авангардных боев, партизаном с головы до ног, авторитетом в вопросах этой столь необычной, партизанской войны, приемами которой он овладел в совершенстве.

Помню тяжелые минуты, которые мне довелось пережить во время второго штурма Пино-дель-Агуа. Фидель поручил Камило атаку на одном из флангов, чтобы отрезать батистов-цам пути к отступлению... Камило был дважды ранен. Одна пуля прошила бедро, другая попала в живот; Камило сумел отползти, и двое товарищей вынесли его из боя. В двух километрах от места, где он находился, отделенные от него неприятельскими позициями, мы слышали пулеметные очереди, перемежавшиеся криками:

«Вот эта пуля — для Камило!.. А эти вот— все для Камило!» ...И все мы уже считали Камило погибшим. После боя нам оставалось лишь порадоваться его везению: пуля, попавшая ему в живот, прошла навылет, не задев ни одного жизненно важного органа,..

А однажды он со своими бойцами — всего двадцать человек — был окружен батистовскими войсками, насчитывавшими до шестисот солдат и офицеров. Партизаны держались целый день, отбили все атаки, в которых участвовали и танки, а ночью вышли из окружения, что казалось совершенно невероятным...
Затем началась замечательная история нашего наступления с целой серией побед на равнинах Лас-Виль-яс, нелегко доставшихся побед из-за необычайно трудных условий местности, но блестящих по своей дерзости. Здесь проявились и политическое чутье Камило, и его решимость в отстаивании революционных принципов, и его неиссякаемая энергия, и его вера в своих бойцов.

Всегда и везде Камило был весел, словоохотлив, остроумен и насмешлив. Помню, что в Сьерра-Маэстре ко мне, как к командиру колонны, пришел как-то крестьянин... с жалобой на Камило. Он возмущенно повторял, что Камило не имеет права его так оскорблять, что никакой он не чрево-вед. Я ничего не понял и пошел к Камило за разъяснением его странного поведения. Оказалось, что Камило приклеил этому крестьянину ничего не значащее словечко «чревовед» в качестве прозвища, но произносил его всегда так ядовито, что тому стало казаться, будто ему наносят какое-то чудовищное оскорбление...

Камило был человек, о котором ходили легенды, о нем рассказывали множество всяких историй. Он сам давал пищу для них на каждом шагу... Он был не из тех, кто соразмеряет опасность, — Камило смеялся над опасностью, играл с нею, дразнил ее, как тореро дразнит быка. Он притягивал опасность и управлял ею...
Фидель сказал, что у нас будет много таких героев, как Камило. Я могу добавить, что в нашей Революции уже были такие герои. Только жизнь их оборвалась слишком рано, не уснев завершиться столь блистательным взлетом, как у Камило.

Он успел совершить многое, и имя его останется в истории нашего народа. Камило и такие, как он, — те, что не дожили до победы, и те, что еще придут, — это свидетельство силы народной, это высшее проявление того, что может дать народ, взявшийся за оружие, народ, вставший на защиту самых светлых своих идеалов и верящий в конечное достижение самых благородных своих целей... Камило — это образ Народа!..

Новости сайта

Рандомные статьи