Вы в разделе: Пабло Неруда

Генрих Боровик ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО ПОЭТА

За несколько месяцев до фашистского переворота в Чили Пабло Неруда сказал: «Я не смог бы видеть мою родину истекающей кровью. Это означало бы смерть для меня».

И он умер черса двенадцать дней после того, как самолеты хунты обстреляли ракетами рабочие районы Сантьяго, начав кровавую чилийскую драму.

Он тяжело и неизлечимо болел, но сердце его остановилось не только
но той причине, что указана в заключении врачей.

Мой друг аргентинский писатель сказал: «...для меня Пабло Неруда умер от боли и горя одиннадцатого сентября. Словно этот огромный понт, всегда свободный, всегда обновленный, всегда связанный с нашей землей и с нашими людьми, певец моря, певец униженных и оскорбленных, певец повседневных дел. хлеба и лука, словно поэт закрыл глаза,не в силах видеть кровь своего родного Чили, пролитую фашизмом на земле Америки...

В последние дни своей жизни Неруда работал непрерывно. Он заканчивал книгу воспоминаний. Писал стихи.
Фашизм боится поэтов. Так было всегда. Он боится живых поэтов. Но не перестает их бояться и тогда, когда они погибают.

«Гориллы» поставили карабинеров у его дома, чтобы слово из-под его пера не проникло в мир.
Больного, его держали под домашним арестом. К нему и к его близким не допускали никого. Слухи, приходившие из Сантьяго, были противоречивы. Говорили, что Пабло убит. Говорили, что арестован. Весь мир был в тревоге за его судьбу. А из его дома нельзя было получить ни весточки. Поэт был отрезан от мира, которым жил.

Но он слышал звуки выстрелов и крики людей, и ветер доносил до его окон на холме Сан-Кристобаль запах чилийской трагедии — запах убийства, пороха и крови, запах дыма от горевших на улицах книжных костров, в которых пылали и его стихи.

В те дни я был совсем рядом с Сантьяго — в Перу, в Лиме. По заданию редакции я прилетел туда сразу после переворота в Чили. Лишь только появилась возможность телефонной связи с Сантьяго, я позвонил Неруде. Безрезультатно. Снова и снова звонил, ждал бесконечные часы у телефона. Но ни его дом в Исла-Негра, ни дом в Сантьяго не отвечали. Я тогда еще не знал, что провода его
телефонов были оборваны по приказу хунты.

19 сентября ему стало хуже. Его увезли в столичную больницу Санта-Мария и положили в палату номер четыреста два, которую власти немедленно превратили в тюремную камеру. К ному снова никого не пускали, встречи с его родственниками тоже были запрещены.

Его сердце остановилось 23 сентября в одиннадцать тридцать вечера.
И через несколько часов фашисты ворвались в его дом.

Они выломали прикладами двери и прежде всего принялись тащить из дома рукописи и книги. В трусливых поисках бумаг со страшащими их словами поэта они срывали карнизы, выламывали доски из пола, сдирали штыками обивку с потолка, а потом в злобной удали невежества принялись крушить по приказу офицеров вес, что было под рукой, — прорвали штыком картину другого великого Пабло — Пикассо, разбили об пол коллекцию бесценной древней индейской керамики, рушили книжные полки, били стекла в окнах, срывали с петель двери. И, удаляясь, довершили фашистский разбой тем, что вскрыли все водопроводные трубы в доме. На рассвете этой же участи подвергся и дом поэта в Исла-Негра, в ста двадцати километрах от Сантьяго, на берегу океана, где Неруда обычно жил и где им написаны его лучшие стихи.

Простой сосновый гроб с телом великого чилийца принесли в разгромленный, залитый водой дом на холме Сан-Кристобаль и поставили здесь открытым всем ветрам. Чтобы друзья поэта могли постоять возле гроба, пришлось положить на налитый водой пол несколько кирпичей, а на них — доски.

Здесь, в этой комнате, были ближайшие друзья Пабло: его жена Матильда Уррутиа (он писал о ней в одном ия своих стихотворений: «У моей жены огромные глаза цвета лесных орехов...»), его сестра Лаура Рейес, известный чилийский писатель-коммунист Франсиско Колоане, бывший ректор университета Хуан Гомес Мильяс, бывший министр просвещения Максимо Пачеко, еще несколько человек.

У дома толпились корреспонденты. Даже они, видевшие в эти дни многое, были ошеломлены варварством фашистов. Кто-то из хунты, стремясь сгладить впечатление, сказал, что высшие чины не давали приказа громить дом Неруды, что солдаты и офицеры сделали всё по своей воле. И эта ложь была достойным дополнением к разбою.

Возле дома, выглядевшего теперь нежилым, где стоял гроб с телом Неруды, начала постепенно собираться и асе росла и росла толпа людей, которые пришли сюда, чтобы проститься со своим великим соотечественником.

Их теснили карабинеры, им приказывали разойтись, но они не расходились, продолжали стоять, пока наконец кто-то из офицеров не привез приказ высшего начальства — «разрешить тем, кто собрался у дома Не-РУДы, следовать за его телом до кладбища».

В Лиме, а потом в Буэнос-Айресе
я беседовал со многими людьми, которые были в день похорон Неруды в Сантьяго. Я встречал и тех, кто принимал участие в похоронной процессии. С их слов я совершенно отчетливо представляю себе, как это было.

Люди шли за гробом по пустым улицам. Шли в оцеплении солдат и карабинеров, державших автоматы на изготовку, шли в сопровождении эскорта страха. Фашистская хунта продолжала страшиться погибшего Пабло даже после того, как вынесла из его дома, похитила все, что было написано его рукой, все, что могло превратитьсн в громкое человеческое слово.

Толпа за гробом постепенно росла. От холма Сан-Кристобаль, где стоит дом поэта, до старинного, существующего полтора века кладбища нужно было пройти около трех километров. Три километра по вымершим улицам. Затворенные ставни окон, закрытые двери.

Но весть о смерти Неруды и о том, что его будут хоронить именно сегодня, 25 сентября, уже разнеслась по городу. Рабочие, студенты заранее собирались вдоль пути, по которому — они знали — пронесут тело поэта: каждому в Сантьяго известно, где стоит дом Неруды, и всем известно, где кладбище.
На улицах города запрещено было стоять группами. Поэтому люди ожидали траурную процессию в подъездах домов, на лестницах, во дворах, в квартирах знакомых.

И толпа людей, шедших за гробом, росла, как снежный ком, от квартала к кварталу.
185
г
У дома Неруды их было лишь несколько десятков человек. К воротам кладбища пришло несколько сотен.
Они начинали свое движение как траурная процессия, но постепенно превращали и превратили ее в демонстрацию — первую после переворота уличную демонстрацию в Сантьяго против фашизма.
С 11 сентября хунта официально запретила обращение «компань-еро» — товарищ. Но кто-то крикнул громко в толпе, идущей за гробом: «Компаньеро Пабло Неруда — пре-сенте!» — «Товарищ Пабло Неруда — с нами!» Сотни голосов повторили клич. И тут же эти слова, спешно написанные от руки на куске материи, поднялись над головами людей.

Кто-то крикнул: «Сегодня мы хороним и товарища Сальвадора Альенде!» Толпа повторила. И снова полотнище со словами призыва взвилось над рядами.

Солдаты, шедшие вдоль толпы и за толпой, не посмели вмешаться.
Кто-то бросил из окна красный цветок. Его подобрали и стали передавать друг другу поднятыми вверх руками...

Хунта блокировала кладбище. Сотни солдат и карабинеров стояли у ворот. У каждой могилы виднелась каска, за каждым памятником торчал штык или дуло автомата.

Но кто-то запел «Интернационал». Его подхватили. «Весь мир насилья мы разрушим...» —пели рабочие, студенты, писатели — все, кто пришел проститься со своим великим поэтом-коммунистом. И слова революционного пролетарского гимна звучали как клятва.

К кладбищу подтянули военную полицию на грузовиках. Теперь солдат стало больше, чем провожающих понта. Но хунта не посмела дать приказ прервать похороны, превратившиеся в демонстрацию.
Потом над гробом читали стихи Пабло. И снова пели «Интернационал» .

А в это самое время в районе Сан-Борха в Сантьяго фашистские офицеры хунты разложили и зажгли огромный костер из книг, среди которых были и книги Неруды.

Поздно вечером накануне похорон Неруды в здание четвертого канала телевидения Лимы припгел человек, не назвавший своего имени. Он попросил свидания с редактором пово-стей. Сказал, что у него важное дело. Редактор вышел к нему.

— Мне привезли пакет из Чили, — сказал человек. — Кружным путем, через Аргентину. Здесь в пакете последнее стихотворение, которое Пабло Неруда написал перед смертью. Я не могу назвать своего имени, простите, но это его стихотворение.

И он протянул листок с машинописным текстом.
В тот же вечер стихотворение было прочтено по телевидению и передано по радио Лимы. А утром его напечатали прогрессивные газеты.

Вот его перевод.
...В одной упряжке Фрей и Пиночет ликуют — славят пепельный
сентябрь, каратели истории чилийской.

гиены, рвущие победный стяг. Опять пожар, опять потоки крови, опять в поместьях завозились свиньи, вновь ожили громилы преисподней, сатрапы, перепроданные с торга, и торгаши, которых подстрекает нью-йоркское иолчъё. Опять дробит тела камнедробилка, :в крови от щедрых
жертвоприношений, опять ликуют грязные торговцы континентальным воздухом и хлебом, и палачи, заплывшие жирком, и выползшие аз конур князьки, которым лишь одно в утеху — пытки и голодом задушенный народ...
Я позвонил редактору телевидения:
— Можете ли вы с уверенностью Сказать, что это стихотворение принадлежит Пабло Неруде?
— Я не сомневаюсь в атом, — ответил мне редактор. — Есть подтверждение этому из Вузное-Айреса и из Мехико, копию стихотворения получили многие радиостанции и газеты.
И это было действительно стихотворение Пабло Неруды,
Правда, написал он его не в эти трагические дни, а четверть века назад. Но врагами Пабло и его народа были все те же сатрапы... толпа безжалостных палачей, продажных тиранов, торговцев американским воздухом и хлебом. Только тогда они назывались Трухильо, Мориньиго, Сомоса и Кариас, а теперь Фрей, Пиночет и иже с ними.

Новости сайта

Рандомные статьи